Потомок Ганнибала (2006) - Rene Sens

Go to content

Main menu:

Потомок Ганнибала (2006)

Literature (in Russian) > Драматургия
Необходимое вступительное слово:
«Должен признаться, что я с некоторым смущением и осторожностью ставлю свое имя в качестве автора нижеследующего произведения. Дело в том, что почти все, что произносит в этой пьесе Зигмунд Фрейд и даже его собеседник Гордон Майлз, является выдержками из различных трудов самого Фрейда. Мой вклад состоял лишь в том, чтобы собрать все разрозненные цитаты воедино и составить из них нечто, что можно было бы показать со сцены.
Также прошу не удивляться резко сменяющимся сценам и словам вроде «идут титры», поскольку, прежде всего, эту пьесу я писал для самого себя под конкретную театральную концепцию, которая довольно успешно продвигалась мною в романтические времена существования Лицейского театра».

150-летию со дня рождения
Зигмунда Фрейда посвящается…

Потомок Ганнибала
Документальный этюд в одном действии

Действующие лица:

Зигмунд Фрейд, собственной персоной
Гордон Майлз, журналист, писатель

Действие первое

Сцена первая

На сцене темно.
Некий голос сверху говорит: «Памяти Зигмунда Фрейда посвящается…»
Зажигается свет, и мы видим кафедру и стоящего за ней пожилого человека. Это Зигмунд Фрейд. Он закуривает сигару и начинает свою лекцию.

Фрейд. Уважаемые дамы и господа! Мне неизвестно, насколько каждый из вас из литературы или понаслышке знаком с психоанализом. Однако само название моих лекций – «Элементарное введение в психоанализ» - предполагает, что вы ничего не знаете об этом и готовы получить от меня первые сведения. Смею все же предположить, что вам известно следующее: психоанализ является одним из методов лечения нервнобольных; и тут я сразу могу привести вам пример, показывающий, что в этой области кое-что делается по-иному или даже наоборот, чем принято в медицине. Обычно, когда больного начинают лечить новым для него методом, ему стараются внушить, что опасность не так велика, и уверить его в успехе лечения. Я думаю, это совершенно оправданно, так как тем самым мы повышаем шансы на успех. Когда же мы начинаем лечить невротика методом психоанализа, мы действуем иначе. Мы говорим ему о трудностях лечения, его продолжительности, усилиях и жертвах, связанных с ним. Что же касается успеха, то мы говорим, что не можем его гарантировать, поскольку он зависит от поведения больного, его понятливости, сговорчивости и выдержки. Естественно, у нас есть веские основания для такого как будто бы неправильного подхода к больному, в чем вы, видимо, позднее сможете убедиться сами. (Пауза). Не сердитесь, если я на первых порах буду обращаться с вами так же, как с этими нервнобольными. Собственно говоря, я советую вам отказаться от мысли прийти сюда во второй раз. Для этого сразу же хочу показать вам, какие несовершенства неизбежно присущи обучению психоанализу, и какие трудности возникают в процессе выработки собственного суждения о нем. Я покажу вам, как вся направленность вашего предыдущего образования и все привычное ваше мышление будут неизбежно делать вас противниками психоанализа, и сколько нужно будет вам преодолеть, чтобы совладать с этим инстинктивным сопротивлением. Что вы поймете в психоанализе из моих лекций, заранее сказать, естественно, трудно, однако могу твердо обещать, что, прослушав их, вы не научитесь проводить психоаналитическое исследование и лечение. Если же среди вас найдется кто-то, кто не удовлетворится беглым знакомством с психоанализом, а захочет прочно связать себя с ним, я не только не посоветую это сделать, но всячески стану его предостерегать от этого шага. Обстоятельства таковы, что подобный выбор профессии исключает для него всякую возможность продвижения в университете. Если же такой врач займется практикой, то окажется в обществе, не понимающем его устремлений, относящемся к нему с недоверием и враждебностью и ополчившем против него все скрытые темные силы. Возможно, кое-какие моменты, сопутствующие войне, свирепствующей ныне в Европе, дадут вам некоторое представление о том, что сил этих - легионы…

Сверху слышится тот же голос, который перекрывает собой дальнейшие слова Фрейда: «Так зимой 1916 года Зигмунд Фрейд начинал читать свои знаменитые лекции по введению в психоанализ. Спустя три года, весной 1919-го, я прибыл в Вену для того, чтобы лично встретиться с этим великим человеком. О своем знакомстве с Зигмундом Фрейдом я и хочу вам рассказать…»
Гаснет свет. Играет музыка. Идут титры.
Музыка затихает.

Сцена вторая

Включается свет.
Мы находимся в квартире Фрейда. Чем ее заполнить, пусть вам подскажет ваше воображение, но совершенно необходимо присутствие одного дивана и одного кресла.
Слева появляется молодой человек лет тридцати. Это Гордон Майлз. Он явно чувствует себя неловко. Робея от смущения, он оглядывает комнату.
Через некоторое время справа в комнату заходит Зигмунд Фрейд. Он курит сигару.

Фрейд (строго, но дружелюбно). Добрый день! Так вы и есть тот самый английский журналист, который страстно желает со мной поговорить?
Гордон (дрожащим голосом). Мистер Фрейд, я был бы счастлив, если бы вы уделили мне полчаса. Я знаю, вы чрезвычайно занятой человек…
Фрейд (перебивая его). Я действительно занятой человек, но пусть вас это не беспокоит. Расскажите мне, зачем вы хотели меня видеть… (Предлагает гостю сесть на диван и садится сам в кресло). Откровенно говоря, я не большой любитель давать интервью, и если вы пришли сюда за этим, то…
Гордон (спеша оправдаться). Нет, что вы! Я не посмел бы потревожить вас из-за подобной чепухи. (Еще больше смущаясь). Видите ли, дело в том, что я хочу написать книгу. (Небольшая пауза). Книгу о психоанализе…
Фрейд (удивленно, но с удовольствием). Вот как? Что же навело вас на эту мысль?
Гордон. На самом деле, это долгая история… Я был на ваших лекциях, которые вы читали здесь в Вене три года назад… (С трудом подбирая слова). Да, в общем-то, и не в этом дело. Я просто… просто я чувствую правду в том, что вы говорите и пишите в своих книгах. И я хотел бы по мере своих сил, помочь вам, если вы, конечно, примите мою помощь… помочь вам донести эту правду до людей. До тех, кто нуждается в этой правде…
Фрейд (кажется, он растроган). Видите ли… Ваш порыв весьма благороден, но на самом деле я не так уверен в том, что я говорю, как может показаться со стороны. Сегодня для меня это – правда, но останется ли это правдой завтра, я сказать не могу… (Видя, что с лица его собеседника начинает сползать улыбка). Но, впрочем, я готов поделиться с вами всем тем, что мне в данный момент известно. (По-деловому). Итак, что вас интересует?
Гордон (также пытаясь перейти к деловому стилю общения). Давайте начнем с самого начала и, пожалуй, с самого главного. Кому, прежде всего, адресован психоанализ? Как вы видите своего пациента?

Гордон здесь и далее, в то время, пока Фрейд говорит, делает себе какие-то пометки в блокноте.

Фрейд. Ну что ж, на этот вопрос я смогу дать вам ответ… (Берет новую сигару. Закуривает). Итак, представим себе, что некий человек может страдать от колебаний настроения, которым он не владеет, или от малодушного уныния, из-за которого он ощущает скованность своей энергии, так как он абсолютно ни на что не может осмелиться, или боязливо смущается среди чужих. Он может совершенно неожиданно ощутить, что исполнение его привычной профессиональной работы вызывает у него большие трудности, как и любое более или менее серьезное решение и любое начинание. В один из дней – неизвестно почему – он пережил мучительный припадок страха и с тех пор не может без больших усилий самостоятельно переходить улицу или ездить по железной дороге, а возможно и вообще должен отказаться от того, и от другого. Или, что является особенно примечательным, его мысли идут своим собственным путем и не позволяют вмешиваться его воле. Его преследуют побуждения совершенно безразличные для него, и все же он не может от них отказаться. Ему навязываются и необычайно смехотворные задачи, наподобие подсчета общего числа окон на фасадах домов. И при выполнении простых действий, например, бросить письмо в почтовый ящик или выключить газовую плиту, моментом позже он начинает сомневаться, действительно ли он это сделал. Возможно, что все это лишь вызывает досаду и обременяет, но такое состояние становится совершенно невыносимым, если вдруг возникает ощущение невозможности отделаться от идеи, что он должен толкнуть какого-то ребенка под колеса вагона, неизвестного ему человека сбросить в воду с моста, или если он весь день должен себя спрашивать, не есть ли он сам тот убийца, которого ищет полиция, как виновника раскрытого сегодня преступления. Конечно же, это совершенно очевидная бессмыслица, он и сам это знает, он еще ни разу ни одному человеку не сделал чего-то плохого, но даже если бы он действительно был тем разыскиваемым убийцей, ощущение – чувство вины – никак не могло бы быть больше. (Пауза). Или же наш пациент – пусть в этом случае это будет женщина – страдает совершенно иначе и в другой области. Она пианистка, но ее пальцы сведены судорогой и отказываются служить. Когда она собирается выйти на людях, у нее сразу же появляется естественная потребность, удовлетворение которой было бы несовместимо с пребыванием в обществе. Таким образом, она вынуждена отказаться от посещения вечеров, театров, концертов. Если же она, в крайнем случае, там все же находится, то на нее сразу же обрушиваются сильные головные боли и другие болезненные ощущения. (Пауза). А другие больные чувствуют неполадки в себе в специфической области, где эмоциональная жизнь предъявляет особые требования к телу. Если это мужчины, то они часто считают себя неспособными внешне проявить нежные чувства к другому полу, в то время как по отношению к менее любимым объектам, возможно, в их распоряжении находится весь необходимый арсенал средств. Или их чувственность привязывает их к лицам, которых они презирают, от которых они хотели бы освободиться. Если это женщины, то они из-за страха, или отвращения, или каких-то других затруднений чувствуют неспособность следовать требованиям половой жизни; если они отдаются любви, то находят себя обманутыми в наслаждении, которое дает природа в качестве награды за их уступчивость. (Пауза). Все эти лица признают себя больными и ищут врачей, от которых, конечно, ожидается избавление от таких нервных расстройств. Врачи особым образом классифицируют эти страдания. Они исследуют органы, связанные с симптомами, сердце, желудок, кишечник, гениталии, и не находят в них никаких патологических признаков. Они советуют отказаться от привычного образа жизни, больше отдыхать, заниматься укрепляющими процедурами, принимать тонизирующие медикаменты, добиваясь временного облегчения – или ничего не добиваясь…
Гордон. И тогда этот человек приходит к вам. Что же предлагаете ему вы как психоаналитик?
Фрейд. На самом деле, между аналитиком и пациентом не происходит ничего иного, кроме того, что они беседуют друг с другом. Аналитик не применяет ни инструменты, ни исследования, ни предписания медикаментов. Он позволяет пациенту находиться в своем прежнем окружении и в своих обычных отношениях с людьми в течение всего аналитического лечения. Аналитик назначает пациенту определенное время, просит его говорить, выслушивает его, затем говорит и сам аналитик, прося его выслушать.
Гордон (без всякой насмешки). И ничего более? Слова, слова и снова слова, - как говорил принц Гамлет? Многие, узнав об этом, наверняка, сочтут психоанализ одним из видов колдовства.
Фрейд. Совершенно верно, это было бы колдовством, если бы действовало быстрее. Но на аналитическое лечение уходят месяцы и даже годы; такое длительное колдовство теряет характер чудесного. Впрочем, мы не хотели бы совсем уж презирать Слово. Это же мощный инструмент, это – средство, с помощью которого мы сообщаем друг другу наши чувства, путь воздействия на других. Слова могут принести несказанное благо, но и ужасные страдания. Конечно, первым творением было дело, слово пришло позднее, в некоторых отношениях замена деятельности словом – явление культурного прогресса. Но первоначальное Слово было все же колдовством, магическим актом, и еще многое из своей прежней силы оно продолжает сохранять.
Гордон. Получается, что в процессе беседы с аналитиком, пациент через Слово освобождается от гнетущей его силы, тем самым излечиваясь. Но чем это тогда отличается, например, от исповеди, которой пользуется церковь с незапамятных времен для сохранения господства над душами?
Фрейд (слегка задумавшись). Вероятно, исповедь действительно входит в анализ, как бы служа его введением. Но все это все же далеко отстоит от того, чтобы соответствовать сути анализа или объяснить его воздействие. На исповеди грешник говорит то, что он знает, а в анализе человек должен сказать много больше. Мы ничего не знаем и о том, чтобы исповедь когда-либо обладала силой устраняющей явные симптомы болезни.
Гордон (он ухватился за какую-то свою внезапно возникшую мысль). Да… Простите меня, возможно, я забегаю вперед, но… (Смущается).
Фрейд. Говорите, говорите…
Гордон. Ну, везде можно услышать, что в анализе приходится сообщать мельчайшие подробности о самых интимных и отвратительных событиях половой жизни. Если это так, то как можно открыться в столь опасных вольностях другим людям, в сохранении тайны которыми не уверен, за чью надежность нет никакого ручательства? Я, конечно же, не имею в виду вас лично…
Фрейд. Ну что ж, действительно, так оно и есть. Но это и должно быть так, потому что, во-первых, анализ строится на полной искренности. В нем, например, обсуждается с той же самой подробностью и откровенностью имущественное положение, говорятся вещи, которые скрываются от любого человека, даже если он не является конкурентом или налоговым инспектором. То, что такая обязанность быть искренним налагает и на аналитика тяжелую моральную ответственность, я не буду оспаривать, а, наоборот, сам энергично подчеркиваю. Во-вторых, это должно быть так, потому что первопричиной, вызывающей нервное заболевание, часто является именно половая жизнь, вообще играющая важную, заслуживающую внимание, возможно, даже специфическую, роль. Что другое может делать анализ, как не полностью опираться на свой предмет, на материал, доставляемый больным? Аналитик никогда не заманивает пациента в сексуальную область, он не говорит ему заранее: «Речь пойдет об интимностях Вашей половой жизни!» Он просто позволяет ему начать свои сообщения оттуда, откуда ему захочется, и спокойно ждет, пока пациент сам не соприкоснется с сексуальными вещами. Я всегда старался предостеречь моих учеников: наши противники заявили нам, что мы натолкнемся на случаи, в которых сексуальный фактор не играет никакой роли, поэтому давайте остерегаться вводить его в анализ, не будем губить для себя шанс выявить хотя бы один такой случай. (Короткая пауза, во время которой в глазах Фрейда мелькают лукавые огоньки). Но до сих пор никому из нас не повезло…

Гаснет свет.

Сцена третья

Свет включается.
На сцене вновь – кафедра, за которой стоит Зигмунд Фрейд. Он продолжает чтение своих лекций.

Фрейд. Уважаемые дамы и господа! Может показаться, что нет никаких сомнений в том, что следует понимать под «сексуальным». Сексуальное, прежде всего, – это неприличное, то, о чем нельзя говорить. Мне рассказывали, что ученики одного знаменитого психиатра попытались как-то убедить своего учителя в том, что симптомы истериков часто изображают сексуальные переживания. С этой целью они подвели его к кровати одной истеричной больной, припадки которой несомненно изображали процесс родов. Но он уклончиво ответил: так ведь роды вовсе не сексуальное. Разумеется, не во всех случаях роды – это что-то неприличное. (Пауза.) Я замечаю, вам не нравится, что я шучу о таких серьезных вещах. Но это не совсем шутка. Говоря серьезно, не так-то легко определить, что составляет содержание понятия «сексуальное». Может быть, единственно верным было бы сказать – все, что связано с различием двух полов, но вы найдете это бесцветным и слишком общим. Если вы поставите в центр факт полового акта, то, может быть, скажете: сексуальное – это все то, что проделывается с телом, в частности с половыми органами другого пола с целью получения наслаждения, и в конечном итоге направлено на соединение гениталий и исполнение полового акта. Но тогда вы, в самом деле, недалеки от приравнивания сексуального к неприличному, и роды действительно не относятся к сексуальному. Но если сутью сексуальности вы посчитаете продолжение рода, то рискуете исключить целый ряд вещей, которые не служат продолжению рода и все-таки определенно сексуальны, как, например, мастурбация и даже поцелуй. Но мы ведь уже убедились, что попытки давать определения всегда вызывают затруднения, не будем думать, что именно в этом случае дело обстоит по-другому. Однако в целом ведь мы не совсем уж не разбираемся в том, что люди называют сексуальным. Это то, что складывается из учета противоположности полов, получения наслаждения, продолжения рода и характера скрываемого неприличного, – такого определения будет достаточно для всех практических требований жизни. (Пауза.) Но его недостаточно для науки…

Гаснет свет.

Сцена четвертая

Включается свет, и мы снова оказываемся в квартире Зигмунда Фрейда.
Голос сверху объявляет: «Вена, 1929 год».
Слева появляется уже 40-летний Гордон Майлз. Он чувствует себя значительно увереннее.
Спустя некоторое время справа в комнату заходит Фрейд, держа в руках сигару.

Фрейд (его голос охрип). А-а! Мой английский друг! Здравствуйте! Ну как ваша книга?
Гордон. Достигла экватора. Я, вы знаете, уже не тороплюсь, ибо понял, что психоанализ безграничен. Ведь это не только метод терапии, но и основа для серьезных философских размышлений. И сегодня я снова у вас, пришел осведомиться о вашем здоровье.
Фрейд. Со здоровьем у меня все отлично! (С явным удовольствием втягивает порцию дыма). Но вы ведь пришли ко мне не только из-за моего здоровья. (Хитро). Снова хотите поговорить? (Приглашает Гордона сесть и садится сам).
Гордон. Если только это вас не затруднит… Год назад у нас в Лондоне вышла ваша новая книга, в которой вы подвергаете критическому рассмотрению один из столпов современной мировой культуры – религию.

Фрейд кивает головой в знак подтверждения.

Гордон. Вы и раньше разбирали происхождение религии в вашей книги «Тотем и табу», впрочем, там речь шла об архаичных формах поклонения богам. Там это поклонение происходит из отношения сына к отцу, бог есть возвышенный отец, тоска по отцу – корень религиозной потребности. А в своей новой книге вы говорите, что создание религии начинается с чувства беспомощности. Есть ли связь между двумя этими утверждениями?
Фрейд. Связь определенно есть. И эту связь найти нетрудно. Это – отношение беспомощности ребенка к продолжающей ее беспомощности взрослого. Давайте попытаемся представить себе душевную жизнь маленького ребенка. Как он выбирает объект для любви? Исключительно нарциссически. Он выбирает те объекты, которые обеспечивают удовлетворение его потребностей. Так мать, утоляющая голод ребенка, делается первым объектом любви и, конечно, первой защитой от всех неопределенных опасностей, грозящих из внешнего мира. В этой своей последней функции, ее вскоре сменяет более сильный отец и сохраняет эту функцию на протяжении всего детства. Но отношение к отцу противоречиво. Он сам в свое время считался опасностью. Его, таким образом, не меньше боятся, чем о нем тоскуют и им восхищаются. Когда подрастающий человек замечает, что ему суждено навсегда остаться ребенком, что он всегда будет нуждаться в защите от чуждых сверхсил, он придает этим силам образ отца, он создает себе богов, которых он боится, которых он старается расположить к себе и которым он поручает защиту самого себя.
Гордон (полувопросом). И именно подобное стремление создавать богов и породило религии, в тезисы которых верят миллионы людей.
Фрейд. Да, именно, верят! А если мы поставим вопрос, на чем же основывается требование в них верить, то мы получим три ответа, которые поразительно плохо согласуются между собой. Во-первых, эти тезисы заслуживают веры, потому что в них верили уже наши праотцы; во-вторых, у нас есть доказательства, которые переданы нам именно из этих древних времен; а в-третьих, вообще запрещено поднимать вопрос об их достоверности. (Пауза). Ну что до наших праотцов, то они были гораздо более невежественны, чем мы. Они верили в вещи, которые для нас теперь неприемлемы. Возникает возможность, что и религиозные учения могли бы быть чем-то в этом роде. Доказательства, оставленные нам учениями, изложены в письменных документах, которые сами носят все характерные черты ненадежности. Они противоречивы, перегружены, фальсифицированы. Мало помогает и тот факт, если их дословный текст или только их содержание объявляется божественным откровением, ведь такое утверждение само по себе является частью тех учений, достоверность которых должна быть исследована.
Гордон. Но не кажется ли вам, что религиозные учения не являются предметом, по поводу которого можно умствовать как над любым другим. На них построена наша культура, и сохранение нашего общества имеет ту предпосылку, что большинство людей верит в истинность этих учений. Если их будут учить, что нет всемогущего и всесправедливого Бога, что нет божественного мирового порядка и будущей жизни, то они почувствуют себе освобожденными от всех обязательств в отношении культурных предписаний. Каждый беспрепятственно, безбоязненно будет следовать своим асоциальным эгоистическим первичным позывам, будет искать возможность пустить в ход свою силу, и снова начнется тот хаос, который мы побороли многими тысячелетиями культурной работы. С другой стороны, вы подумайте, какое множество людей находит в учениях религии свое единственное утешение, лишь с ее помощью может выносить жизнь. И вы хотите у них эту опору отнять, не имея при этом ничего лучшего, что бы дать им взамен? Наука – это хорошо, но даже если она вскоре достигнет небывалых высот – это не удовлетворило бы человека: у человека есть еще и другие потребности, которые никогда не могут быть удовлетворены холодной наукой!
Фрейд. Как много обвинений сразу! Но я готов возразить на все из них, а кроме того, я буду утверждать, что для культуры будет большей опасностью, если сохранять ее теперешнее отношение к религии, чем если его ликвидировать. Что же касается отнятия опоры у верующих… Я не думаю, что истинно верующий человек, потрясенный моими выводами, вдруг потеряет свою веру. Кроме того, я не сказал ничего нового, чего до меня – гораздо совершеннее, сильнее и выразительнее – не сказали бы другие лучшие люди. Имена их известны, я не буду их приводить, чтобы не создавалось впечатление, что я зачисляю себя в их ряды. Единственно новое в том, о чем я пишу в книге, которая вас так встревожила, – это добавление к критике моих великих предшественников некого психологического обоснования. Но едва ли можно ожидать, что именно это добавление окажет воздействие, которое не было оказано другими. Да и вообще, если этот мой труд, может кому-либо повредить, то только мне самому. Мне придется, да и, собственно, уже приходится, выслушивать крайне нелюбезные упреки в поверхностности, ограниченности, недостатке идеализма и понимания высочайших интересов человека. Но с одной стороны, мне такие упреки не новы, а с другой, если кто-нибудь уже в молодые годы выработал привычку не обращать внимания на неудовольствия своих современников, то что ему выговоры, когда он – старик и знает, что в скором времени уйдет за пределы всякой доброжелательности или недоброжелательности. В прошлые времена дело обстояло иначе: такими высказываниями зарабатывали себе верное сокращение своего земного существования и ускорение возможности приобрести собственные познания о потусторонней жизни. Но я повторяю: те времена прошли, и теперь, самое большое, что может произойти, – это запрет на перевод и распространение обсуждаемой нами книги в той или иной стране. Конечно, как раз в той стране, что уверена в процветании своей культуры.
Гордон. Но не причинят ли вреда подобные высказывания делу психоанализа и многим вашим коллегам?
Фрейд. Я, разумеется, думал и над этим… Да, действительно, теперь, видно, так будут говорить, к чему психоанализ приводит. Маска упала: он приводит к отрицанию Бога и нравственного идеала, как мы всегда это и подозревали. Чтобы помешать нам сделать это открытие, нас морочили, будто психоанализ не имеет мировоззрения и не может такового создать… (Пауза.) Но психоанализ перенес уже много бурь, надо, чтобы он подвергся и еще этой новой. В действительности же психоанализ – метод исследования, беспартийный инструмент, как, например, исчисление бесконечно малых величин. Если физик с помощью этого исчисления установит, что Земля через определенное время погибнет, то все же критики поостерегутся приписать разрушительные тенденции самому вычислению и не будут его поэтому бойкотировать. Все, что я говорил в своей книги и говорю сейчас против ценности религий в отношении их правдивости, не нуждается в психоанализе, и уже до его возникновения было высказано другими. Если применением психоаналитического метода можно приобрести новое доказательство против содержания истины в религии, то тем хуже для религии; но, заметьте себе, что защитники религии с тем же правом и с тем же удовольствием от результатов будут пользоваться психоанализом, чтобы полностью выявить аффективное значение религиозного учения.
Гордон. Однако не будете же вы отрицать положительное воздействие религии на культуру!
Фрейд. Разумеется, не буду. Религия совершенно очевидно оказала культуре большие услуги: она очень содействовала укрощению асоциальных первичных позывов…
Гордон. Вот видите!
Фрейд. Но все же недостаточно. Она в течение многих тысячелетий господствовала над человеческим обществом; достаточно было времени, чтобы показать, чего она может достигнуть. Если бы ей удалось осчастливить большинство людей, утешить их, примирить их с жизнью, сделать их носителями культуры, то никому не пришло бы в голову стремиться к изменению существующего положения. Но что мы вместо этого видим? Видим, что ужасающее число людей недовольно культурой, несчастливо в ней и ощущает ее как ярмо, которое нужно сбросить. Тут нам возразят, что это положение именно потому и создалось, что вследствие прискорбного действия успехов науки религия утеряла часть своего влияния на человеческие массы. Однако сомнительно, были ли люди в общем счастливее во времена неограниченного господства религиозных учений, чем теперь; нравственнее они, во всяком случае, не были. Они всегда умели делать религиозные предписания чисто внешними и тем самым скрывать их цель. Священники, обязанностью которых было следить за послушанием религии, шли им в этом навстречу. Милость Бога должна была идти рука об руку с его справедливостью: человек грешил и затем приносил жертву или покаяние и тогда освобождался, чтобы грешить заново. Русская психика, устами Достоевского, вознеслась до заключения, что грех явно необходим, чтобы испытать все блаженство милосердия Божьего, и что потому в основе своей всякий грех – дело богоугодное. Было установлено: Бог один силен и благ, человек же слаб и грешен. Во все времена безнравственность находила в религии не меньшую поддержку, чем нравственность. Но если достижения религии в том, чтобы осчастливить людей, приспособить их к культуре и нравственно их ограничить, не дали лучших результатов, то тогда ведь встает вопрос: не переоцениваем ли мы ее необходимость для человечества и мудро ли мы поступаем, основывая на ней наши культурные требования…

Гаснет свет.

Сцена пятая

Свет включается.
И вновь на сцене – кафедра, за которой стоит Зигмунд Фрейд.

Фрейд (свежим голосом). Другое общественное явление, порожденное уже нашим временем, следует воспринимать не менее серьезно. Я предполагаю, что вы более меня сведущи в этом деле и давно выработали отношение за или против марксизма. Исследования Карла Маркса об экономической структуре общества и влиянии различных экономических форм на все области человеческой жизни завоевали в наше время неоспоримый авторитет. Насколько они правильны или ошибочны в частностях, я, разумеется, не могу знать. Видимо, и другим, лучше осведомленным, тоже не легче. В теории Маркса мне чужды положения, согласно которым развитие общественных форм является естественно-историческим процессом или изменения в социальных слоях происходят в результате диалектического процесса. Я далеко не убежден, что правильно понимаю эти утверждения, они и звучат не «материалистично», а, скорее, отголоском той темной гегелевской философии, через которую прошел и сам Маркс. Не знаю, как мне освободиться от своего дилетантского мнения, привыкшего к тому, что образование классов в обществе объясняется борьбой, которая с начала истории разыгрывается между ордами людей, в чем-то отличавшихся друг от друга. Социальные различия были, как я полагал, первоначально племенными или расовыми различиями. В совместной жизни на общей земле победители становились господами, побежденные – рабами. При этом не нужно открывать никаких законов природы или изменения в понятиях, напротив, неоспоримо влияние, которое прогрессирующее овладение силами природы оказывает на социальные отношения людей, всегда ставя вновь приобретенные средства власти на службу агрессии и используя их друг против друга. Применение металла, бронзы, железа положило конец целым культурным эпохам и их социальным учреждениям. Я действительно думаю, что порох, огнестрельное оружие упразднили рыцарство и господство знати, и что русский деспотизм был обречен еще до проигранной войны, поскольку никакие близкородственные отношения внутри господствующих в Европе семей не могли произвести на свет царей, способных противостоять взрывной силе динамита. Но ведь нельзя предположить, что экономические мотивы являются единственными, определяющими поведение людей в обществе. Как можно обойти психологические факторы, когда речь идет о реакциях живых человеческих существ. С вновь приобретенным взглядом на далеко идущее значение экономических отношений появилось искушение предоставить их изменения не историческому развитию, а провести в жизнь путем революционного вмешательства. В своем осуществлении в русском большевизме теоретический марксизм нашел энергию, законченность и исключительность мировоззрения, но одновременно и зловещее подобие тому, против чего он борется. Будучи первоначально сам частью науки, опираясь в своем осуществлении на науку и технику, он создал, однако, запрет на мышление, который так же неумолим, как в свое время в религии. Критические исследования марксистской теории запрещены, сомнения в ее правильности караются так же, как когда-то еретичество каралось католической церковью. Произведения Маркса как источник откровения заняли место Библии и Корана, хотя они не менее свободны от противоречий и темных мест, чем эти более древние священные книги. И хотя практический марксизм безжалостно покончил со всеми идеалистическими системами и иллюзиями, он сам развил иллюзии, которые не менее спорны и бездоказательны, чем прежние. Он надеется в течение жизни немногих поколений изменить человеческую природу так, что при новом общественном строе совместная жизнь людей почти не будет знать трений и что они без принуждения примут для себя задачи труда. Между тем неизбежные в обществе ограничения влечений он переносит на другие цели и направляет агрессивные наклонности, угрожающие любому человеческому сообществу, вовне, хватается за враждебность бедных против богатых, не имевших до сих пор власти против бывших власть имущих. Но такое изменение человеческой природы совершенно невероятно. Энтузиазм, с которым толпа следует в настоящее время большевистскому призыву, пока новый строй не утвердился и ему грозит опасность извне, не дает никакой гарантии на будущее, в котором он укрепился бы и стал неуязвимым. Совершенно подобно религии большевизм должен вознаграждать своих верующих за страдания и лишения настоящей жизни обещанием лучшего потустороннего мира, в котором не останется ни одной неудовлетворенной потребности. Правда, этот рай должен быть по сию сторону, должен быть создан на земле и открыт в обозримое время. Но вспомним, что и евреи, религия которых ничего не знает о потусторонней жизни, ожидали пришествия мессии на землю и что христианское средневековье верило, что близится царство Божие. Нет сомнений в том, каков будет ответ большевизма на эти упреки. Он скажет: пока люди по своей природе еще не изменились, необходимо использовать средства, которые действуют на них сегодня. Нельзя обойтись без принуждения в их воспитании, без запрета на мышление, без применения насилия вплоть до кровопролития, а не пробудив в них тех иллюзий, нельзя будет привести их к тому, чтобы они подчинялись этому принуждению. И он мог бы вежливо попросить указать ему все-таки, как можно сделать это иначе. Этим мы были бы сражены. Я не мог бы дать никакого совета. К сожалению, ни в нашем сомнении, ни в фанатичной вере других нет намека на то, каков будет исход эксперимента. Быть может, будущее научит, оно покажет, что эксперимент был преждевременным, что коренное изменение социального строя имеет мало шансов на успех до тех пор, пока новые открытия не увеличат нашу власть над силами природы и тем самым не облегчат удовлетворение наших потребностей. Лишь тогда станет возможным то, что новый общественный строй не только покончит с материальной нуждой масс, но и услышит культурные притязания отдельного человека. С трудностями, которые доставляет необузданность человеческой природы любому виду социального общежития, мы, наверное, должны будем и тогда еще очень долго бороться…

Гаснет свет.

Сцена шестая

Включается свет. Вновь перед нами квартира Фрейда, но здесь как будто что-то не так. И главное изменение от предыдущих сцен в том, что Зигмунд Фрейд уже находится в комнате. Он лежит на диване, укрывшись пледом. Кажется, он дремлет.
Голос сверху произносит: «Лондон, 1939 год».
Слева в комнату заходит Гордон Майлз. Ему уже около 50 лет. Держится он уверенно и на Фрейда смотрит даже где-то по-отечески.

Гордон. Мистер Фрейд?
Фрейд (открывая глаза; он говорит с трудом). А!.. Вот и вы! А я все ждал, когда же вы придете навестить старика Фрейда.
Гордон. Я был в отъезде. Со дня на день на континенте ждут большой войны. Я хотел уладить все свои дела. Но сразу же по возвращению отправился к вам.
Фрейд (приглашая Гордона сесть в кресло). Да… Такая вот история… Раньше вы приходили ко мне в гости, а теперь стало быть и мой черед настал. (Обводя рукой комнату). Теперь это мой дом…
Гордон. Я был необычайно счастлив и горд, когда узнал, что моя страна предоставила вам приют. Могу ли и я со своей стороны что-нибудь сделать для вас?
Фрейд. Благодарю… Думаю, что мне всего хватает, а большего и не надо – боюсь не успеть… (Пауза.) Но что это я? Я же хотел спросить о вашей книге…
Гордон. Моя книга почти готова, но в ней не хватает последней главы, самой главной. (Улыбаясь.) Я имею ввиду вас.
Фрейд. Меня? Ну что вы… Я такая незначительная величина, что не стою и последней главы.
Гордон. Разве это говорит великий Зигмунд Фрейд? К чему эта фальшивая скромность?
Фрейд. Великий?.. (Задумывается). Какое удовольствие моему честолюбию доставило бы это слово, скажи вы его чуть раньше! А теперь… (Вздыхает. Пауза.) Я вспоминаю, что в детстве мне часто рассказывали, что при моем рождении какая-то старуха-крестьянка предсказала моей матери, что она подарила жизнь великому человеку. Такое предсказание не может никого удивить; на свете так много исполненных ожиданий матерей и так много старых крестьянок и других старых женщин, власти которых на земле пришел конец, и поэтому они обратились к будущему. Это дело, конечно, далеко не убыточное для тех, кто занимается пророчествами. Впрочем в моей памяти сохранилось и еще одно подобное пророчество… В одном венском ресторане, где я, двенадцатилетний подросток, был вместе с родителями, один человек, ходивший от стола к столу и за небольшой гонорар сочинявший на ходу довольно удачные стихотворения, пообещал мне, что я когда-нибудь стану «министром». А это как раз было время гражданского министерства. Среди тех, кто тогда занял посты, были и евреи. И тогда каждый подававший надежды еврейский мальчик видел перед собою министерский портфель. Я даже хотел поступать на юридический факультет и лишь в последний момент изменил свое решение. Медику же министерская карьера вообще недоступна.
Гордон. Однако и без министерской карьеры вы прославили свое имя.
Фрейд. Но чего я достиг на самом деле?.. (Пауза.) Знаете, был период, когда я с завидной регулярностью переживал сновидения, связанные с Римом. Я все пытался добраться до Вечного города, но мне все время что-то мешало, чего-то не хватало. Во время одного из моих итальянских путешествий, когда я проезжал мимо знаменитого Тразименского озера, я увидел Тибр, и, к глубокому сожалению, должен был повернуть обратно, не доезжая восьмидесяти километров до Рима. А когда через некоторое время я обдумывал план поехать в Неаполь через Рим, то мне неожиданно пришла на память фраза, которую я прочел, по всей вероятности, у одного из наших классиков: «Большой вопрос, кто усерднее бегал взад и вперед по комнате, решив, наконец, отправиться в Рим, - кон-ректор Винкельман или полководец Ганнибал». Я ведь шел по стопам Ганнибала. Тогда казалось, что мне как ему, не суждено было увидеть Рим, он также отправился в Кампанью в то время, как весь мир ожидал его в Риме. (Пауза). Ганнибал был любимым героем моих гимназических лет; как многие в этом возрасте, я отдавал свои симпатии в Пунических войнах не римлянам, а карфагенцам. Когда затем в старшем классе я стал понимать все значение своего происхождения от семитской расы и антисемитские течения среди товарищей заставили меня занять определенную позицию, тогда фигура семитского полководца еще больше выросла в моих глазах. Ганнибал и Рим символизировали для юноши противоречие между живучестью еврейства и организацией Католической церкви. Таким образом, желание попасть в Рим стало символом многих других моих горячих желаний, для осуществления которых мне надо было трудиться со всей выдержкой и терпением жителей Карфагена и исполнению которых, как мне кажется, судьба мне столь же благоприятствовала, как и осуществлению жизненной задачи Ганнибала.

Гордон даже не пытается прервать Фрейда. Он со всей внимательностью вслушивается в слова, что тот произносит.

Фрейд. Я снова и снова, и теперь перед своим скорым уходом, я наталкиваюсь на еще одно юношеское переживание. Мне было десять или двенадцать лет, когда отец начал брать меня с собою на прогулки и беседовать со мной о самых разных вещах. Так, однажды, желая показать мне насколько мое время лучше, чем его, он сказал мне: «Когда я был молодым человеком, я ходил по субботам в том городе, где я родился, в праздничном пальто и новой хорошей шляпе. Вдруг ко мне подошел один христианин, сбил кулаком шляпу и закричал: «Жид, долой с тротуара!» «Ну, и что же ты сделал?» – спросил я отца. «Я перешел на мостовую и поднял шляпу», - ответил отец». Это показалось мне небольшим геройством со стороны высокого сильного человека, который вел меня, маленького мальчика, за руку. Этой ситуации я противопоставил другую, более соответствующую моему чувству; сцена, во время которой отец Ганнибала Гамилькар Барка заставил своего сына поклясться перед алтарем, что он отомстит римлянам. С тех пор Ганнибал занял видное место в моих фантазиях…

Фрейд замолкает. Этот долгий монолог, кажется, лишил его и физических, и моральных сил.

Фрейд (через некоторое время). Попросите у Анны стакан воды…

Гордон уходит в правую дверь.
Фрейд откидывается на подушку и закрывает глаза.
Возвращается Гордон. В правой руке он держит стакан воды. Заметив лежащего с закрытыми глазами Фрейда, он вдруг останавливается.

Гордон. Мистер Фрейд?..

Гаснет свет.
Голос сверху говорит: «21 сентября 1939 года Зигмунд Фрейд, в течение последних пятнадцати лет испытывавший почти непрекращающиеся боли, связанные с раком горла, попросил своего лечащего врача сделать ему инъекцию. Спустя два дня Зигмунд Фрейд умер…»

Сцена седьмая

Включается свет.
На сцене знакомая трибуна, а за ней живой Фрейд.

Фрейд (воодушевленно продолжает видимо ранее начатую речь). …ибо таков тяжелый крест психоанализа, который он с честью несет на протяжении последних десятилетий. Психоанализ разгадал тайну сновидений; психоанализ показал, что в повседневной жизни человека нет места случайности. Это и многое другое наши противники готовы были бы принять. Но здравому критическому отношению к психоанализу мешают другие его открытия. Психоанализ сорвал покров с сексуальной жизни человека, указав на ее необычайную важность; психоанализ положил конец сказке об асексуальном детстве; он показал, что сексуальные интересы и сексуальная деятельность существуют у маленьких детей с самого начала их жизни. Все это не было нами выдумано. Напротив, все это мы обнаружили, работая с многими сотнями пациентов, которые возможно также готовы были освистывать психоанализ, если бы им не повезло понять ту истину, что нелегко получить свое собственное суждение в вопросах анализа, если не испытать его на самом себе и на других. Большая часть сопротивлений против психоанализа проистекает оттого, что сильные чувства человечества были оскорблены содержанием учения. То же самое испытала дарвиновская теория происхождения, разрушившая созданную высокомерием стену, которая отделяла человека от животного. Я указал на эту аналогию в одной из своих статей. Я указал там, что психоаналитическое учение о соотношении между сознательным Я и гораздо более сильным бессознательным означало тяжелый удар по человеческому самолюбию, который я назвал психологическим и присоединил к биологическому удару, нанесенному учением о происхождении человека, и к более раннему космологическому, нанесенному открытием Коперника. (Пауза.) Нам не верят! Открытия психоанализа называют иллюзиями. Но нет! Наша наука – не иллюзия. Но иллюзией было бы верить, что мы откуда-нибудь могли бы получить то, чего наука нам дать не может!

Гаснет свет. Играет музыка. Идут финальные титры.
Занавес.

Январь 2006 года
Back to content | Back to main menu